И так было всегда. Но врождённое ослиное упрямство, не позволяло мне сдаться. Я, как тот забулдыга, который постоянно приходит в пивную, где висит надпись: «Завтра пиво бесплатно!», вновь покупал ту газету, прибегал в редакцию раньше самих охранников, там же за столиком у «кремлёвского» телефона решал этот чёртов кроссворд, но таинственным образом, всё же оказывался «вторым».
Это мне недавно на курсах МВА пояснили, что есть такой маркетинговый приём (пусть и ниже пояса), «обещать приз» в виде заманухи. Вот я, наивный советский мальчик, и заманивался.
А вообще, этот рассказ должен был быть не о том, как меня развели (читай «лоханули»), а о… горбуне-калеке.
Впервые я заметил его сидящего у того самого красного телефона. Я, разумеется, в очередной раз притащил заполненный кроссворд. Охрана, разумеется, в очередной раз не пустила меня дальше, уже родимого мне телефонного столика.
«Квазимодо» сидел, уставившись на меня своим единственным глазом. Всё его тело было неправильной формы. Он был горбат, хром и имел огромную бородавку на правом глазу, а левый у него и вовсе отсутствовал.
– Ну, подходи, малой, не боись, – прошипел горбач. – Тебе же позвонить надобно.
– А я и не боюсь, – пробурчал я в ответ, выжимая из себя смелость, а глазом меря его рост. Он был на голову ниже меня, хоть и было ему лет этак за тридцать.
«Карлик, а ещё меня „малым“ обзывает!» – усмехнулся я, а самому всё же было боязно стоять подле него. Но надо было звонить на 18-й. Честно говоря, я даже хотел, чтоб никто не поднимал трубку, чтоб я смог скорее убежать от горбача. Но там ответили.
– Опоздал? – спросил Квазимодо.
– Опоздал, – ответил я, вешая трубку.
– Я тебя, малой, часто тут вижу, – криво улыбаясь, продолжал горбатый. – И хочу дать тебе дельный совет: плюнь ты на них, а за место их «жёлтой прессы» купи себе весь БСЭ.
– БСЭ?
– Большая Советская Энциклопедия. Дорого, но нужная вещь.
Затем он взял мой кроссворд и начал его изучать.
– Вот, к примеру, ты пишешь тут «Деймос». Ты это просто вызубрил или же знаешь, что оно с греческого значит? А ты в курсе, что ещё за 150 лет до официального открытия спутников Марса ирландский писатель Джонатан Свифт в своём «Путешествии Гулливера» случайно «предсказал» наличие двух спутников у Марса? Мистика, да и только!
Я не помню, сколько часов я общался, а точнее слушал этого горбатого Гения, в прямом смысле этого слова. Он столь детально и завораживающе разъяснял мне про каждое слово в моём кроссворде, что мне, поражённому его кругозором, уже не виделись его жуткие увечья. Я не замечал его верблюжий горб. Его единственный глаз был полон мыслей и светился жизнью. Столько чудных миров было сокрыто в этом тесном изуродованном тельце.
Было видно, что Квазимодо боготворил книги, они, как Собор Парижской Богоматери у Гюго, заменяли ему и семью, которой у него не оказалось, и дом в уездном городе А., что в 100 км от этой лицемерной редакции с красным телефоном, и общество, которое его панически боялось и сторонилось.
Запомнилась его последняя фраза: «Книги это всё, что я люблю».
С тех пор тридцать томов БСЭ, как солдаты на плацу, стоят в моей библиотеке, как символ «Человеческой Воли» и, наверно, я не променял бы их ни на какой Google.
Такси ннннадо?
А к Вам пристают таксисты на улице, умоляя Вас подвести?
Так это вы ещё нашего сердитого бомбилы не видали, что на жёлтой «копейке» 78-го года аккурат возле моего гаража дежурит!
С шести утра до поздней ночи этот угрюмый невысокий мужик с кончитавской бородой и в вечно сицилийской копполе ненавязчиво (как и весь советский сервис в прошлом) предлагает прохожим свои услуги.
Каждое утро проходя мимо его дряхлой «ласточки» к своему гаражу я обязательно услышу, нет, не «Доброе утро», а неожиданное «Такси надо?».
А ведь он точно знает, что и у меня есть своя «ласточка», причём новая, хотя и капризная. Знает какой гараж я сейчас стану отворять, звеня своими ключами как апостол Пётр. Он даже знает, что я ему отвечу. Знает он всё это потому как ютится он у моего гаража вот уже который год, а вопрос свой «неожиданный» он всё же задаст:
– Такси надо?
А лицо спокойное такое, невозмутимое.
Ну и я с годами выработал свою манеру и всё с той же невозмутимостью который год отвечаю:
– Не сегодня.
Вот и весь диалог. Каждое утро. Несколько лет подряд.
Вот это, я понимаю, – стабильность!
Вы замечали тик у заморских политиканов, которые физически не способны закончить свою речь не сказав в конце: «Б-же храни вас и б-же храни…"? В общем, с этим таксистом, я подозреваю, тот же самый диагноз.
Хотя с другой-то стороны: человек не теряет надежды, не сдаётся, и настырно предлагает мне свою помощь добраться до пункта «Б».
Я же, самый гуманный из всех гуманоидов, обнадёживаю его, отвечая «не сегодня». Это значит «может завтра», а «может в следующем году». Клиента нет, а надежда есть. Гуманист!
А ещё, скажу вам по секрету, когда я чего-то настырно пытаюсь добиться, а у меня это никак не получается и падают руки, я вспоминаю того невозмутимого бомбила с жёлтой «копейкой» и настырно пытаюсь вновь и вновь.
Птица-тройка
В самой средней из Среднеазиатских Республик прожигал свою беспечную жизнь молодой человек. По батюшке своему был тот крендель вовсе не русским, хотя и мыслил по обыкновению на нём, причём мыслил он не без грамматических ошибок.
Пусть и было у молодого человека прозападное мышление, но зиждилось-то оно на пылком темпераменте Востока, где наивные советские ценности всё ещё выказывали признаки жизни и тесно переплетались с изощрённой культурой Ислама.
Гремучая эта смесь, некогда порождавшая бунтарский характер нонконформиста, нынче же судорожно искала покаяние в строках.
А вот строки его уже не выстраивались как прежде стройно в ряд, словно древнемакедонские фаланги. В этих фалангах те зыбкие слова, коим выпало оказаться друг подле друга, мгновенно теряли свои силы и, как скошенные передовые шеренги, падали навзничь.
Впрочем, так было не всегда. Были времена, когда, укутавшись в мешковатый шинель и бойко меря комнату шагами, с тростью в руке и в пенсне на носу, сей прожигатель старательно штудировал Гоголя с Чеховым.
А бывало выйдет млад человек на рынок, наберёт бледно-розовых яблок, вдохнёт их блаженный аромат, цокнет пару раз язычком своим, ну и станет языком-то этим смачно торговаться с крестьянами да перекупщиками. А в речах его невольно просочится, проскользнёт замысловатый вензель классиков. А народ, глядь, опешит, пялится на него исподлобья, будто на гостя заморского.
А дома подстрекает его Наставник:
– Слабо-ли будет дофантазировать, додумать новые похождения Чичикова? – И велит Отец: – Изреки же сгоревшие тома «Мёртвых душ», дерзни! Рукописи ведь не горят!
Оказалось, что горят. Как и мечты с надеждами. Время никого не щадила. Додумать и нравственно переродить Чичикова он не успел: умер его Наставник. Вот он и смяк. Сдался. Ушёл в себя. Долго что-то выискивал на дне стакана. Затем, решив сбежать от себя, подался он на чужбину. Та властна заняла его тоскующую лень.
Неспешно оттачивая их «деловой и практичный», он столь же медленно затуплял свой «великий и могучий». Другие давно уже дописали «Мёртвые души», а его Гоголь теперь грузно и грустно пылился на книжных полках отцовской библиотеки.
Так и неслась Птицей-тройкой его безликая жизнь в неизведанную даль.
Орлеанская тётушка
Моя тётушка добрейший души человек… если, конечно, вглядеться пристальней, игнорируя её знаменитую везувийскую вспыльчивость, крутой как яйца Фаберже нрав и острый как вассаби язык. По профессии она, видите ли, врач, тайно любит резать по живому, а вот по призванию является она бескорыстным поборником истины в её последней инстанции. Временами бывает совмещает она роль «грозы» всех «лезущих без очереди», «подрезающих слева» и «свинячащих на улицах города». Если вам доводилось лицезреть на улице невменяемую женщину в позе Орлеанской девы кичащуюся за «чистоту и порядок», то будьте уверены, это она, моя тётушка собственной персоной.
Нет, вы не подумайте, я люто люблю свою тётушку, по крайней мере, пытаюсь.
И надо же такому случиться, что вчера этот святейший человек грянул к нам в гости.
– Всё жизнь свою прожигаешь, племянник? – чуть ли не с порога метнула она в меня.
Я увернулся.
– Тоже рад Вас видеть, проходите!
Чайку попили сравнительно безболезненно. А вот после понеслась родимая:
– Тебя чему Отец-то учил? – начала она ласково. – Ну, вот чего ты добился в своей жизни? Создал что?
– Ага, – отвечаю я красноречиво, – создал, вона лежит!
В лесу раздавался топор дровосека, тьфу ты, в коляске мирно сопел карапуз.
